— Как вы себя чувствуете? — голос мягкий, произношение четкое.

— Нормально, — ответил Падильо.

— Это Мустафа Али, — Хардман представил вошедшего Падильо. — Он привез вас из Балтиморы. Он — «черный мусульманин», но вы можете звать его Маш. Мы все так его зовем.

— Вы действительно мусульманин? — Падильо пристально смотрел на Маша.

— Да, — с достоинством ответил негр.

Падильо сказал что-то на арабском. Брови Маша удивленно взлетели вверх, но он ответил на том же языке. И на его губах заиграла довольная улыбка.

— На каком языке ты говоришь, Маш? — спросил Хардман.

— На арабском.

— Где это ты выучил арабский?

— А для чего, по-твоему, существуют пластинки? Разве я смогу поехать в Мекку, не зная языка?

— Такого я от тебя не ожидал, — в изумлении покачал головой Хардман.

— А где вы выучили арабский? — спросил Маш Падильо.

— Помог один приятель.

— Вы говорите очень хорошо.

— В последнее время часто им пользовался.

— Нам пора в отель, — напомнил я Падильо.

Тот кивнул и с трудом поднялся.

— Еще раз спасибо за помощь, — поблагодарил он Бетти.

Та промолчала, а Хардман сказал, что заедет завтра на ленч. Поблагодарил Бетти и я, после чего последовал за Падильо к машине Маша. «Бьюику» последней модели с телефоном между передними сиденьями и телевизором «Сони» с экраном в пять дюймов, дабы пассажиры на заднем сиденье не отвлекали водителя.

— По пути в отель я хотел бы заглянуть в свою квартиру. Буквально на минуту.

Маш кивнул, и мы тронулись с места. Падильо долго молчал, глядя в окно.

— Вашингтон изменился, — наконец он разлепил губы. — Куда подевались троллейбусы?

— Их сняли с линии еще в шестьдесят первом, — ответил Маш.

Мы с Фредль жили в одном из новых кирпичных домов, что выросли, как грибы после дождя, к югу от площади Дюпон в том районе, где когда-то стояли трех— и четырехэтажные пансионаты, облюбованные студентами, официантами, мойщиками машин, пенсионерами.